• ЖЗЛ. Юморески. Первые новеллы эпохи Возрождения в России.

    Дневник я вел от случая к случаю, не совсем уверенный, в каком плане его вести. Между тем юморески в альманахе «Феномен» привлекают внимание публики, что стало особенно заметно в связи с летним спадом числа посетителей, а это ведь по преимуществу учащаяся молодежь, ей теперь не до эпохи Возрождения или культурологии. Кажется, жанр «ЖЗЛ. Юморески.» (мое изобретение) вполне в духе интернет-дневников, а материала предостаточно. Здесь и моя жизнь, как постигая великое я находил нередко смешное и забавное, веселое и грустное, почти, как у Пушкина:

    «Но так и быть - рукой пристрастной

    Прими собранье пестрых глав,

    Полусмешных, полупечальных,

    Простонародных, идеальных,

    Небрежный плод моих забав,

    Бессонниц, легких вдохновений,

    Незрелых и увядших лет,

    Ума холодных наблюдений

    И сердца горестных замет».

    Можете ли вы назвать первые новеллы в новой русской литературе? Повести Карамзина? Нет, нет, первые русские новеллы, по поэтике близкие к новеллам эпохи Возрождения в Италии. Увы, об этом ничего не ведают и историки русской литературы, проглядевшие эпоху Возрождения в России. А вот что это такое, как не возрожденческая новелла со всеми ее чертами и буквально выражениями, с известной тематикой?

    * * *

    Его величество хаживал в Саардаме после работы с товарищами в один винный погреб завтракать сельди, сыр, масло, пить виноградное вино и пиво, где у хозяина находилась в прислугах одна молодая, рослая и пригожая девка. А как государь был охотник до женщин, то и была она предметом его забавы. Чрез частное свидание познакомилась она с ним, и когда государь там ни бывал, встречала и провожала его приятно.

    В воскресный день поутру случилось ему зайти туда одному. Хозяин и прочие были тогда в церкви. Он не хотел пропустить удобного времени, которого было довольно для того, что предики и служба продолжалась часа три. Сел, завел с нею полюбовный разговор, приказал налить себе бокал вина, который, принимая одною рукою, а другою обняв ее, говорил: «Здравствуй, красавица, я тебя люблю!»

    Выпив, поцеловал ее, потом поподчивал тем же вином ее, вынул из кармана кошелек, полный червонцев, отсчитал десять червонцев и подарил девке на ленты. Девка, приняв подарок, смотрела на него пристально и продолжала речь свою к нему так: «Я вижу, ты, Питер, богат, а не простой человек!» - «Я прислан сюда от московского царя учиться корабельному мастерству, - отвечал он. - «Неправда! Я слышала, здесь говорят, что ты царь». - «Нет, милая девушка, цари не плотничают и так не работают, как я: я от утра до вечера все на работе». - «Это не мешает, сказывают, что ты учишься для того, чтоб после учить свой народ». - «Ложь, душа, не верь!»

    Между тем прижимал он ее к себе крепче, а она продолжала любопытствовать и убеждала, чтоб он сказал ей истину. Государь, желая скорее беседу кончить, говорил: «Любовь не разбирает чинов. Так ведай, я - московский дворянин». - «Тем хуже и неприличнее для меня, - отвечала она, - вольного народа свободная девка не может любить дворянина, я сердца своего ему не отдам».

    При сем слове хотел было он ее поцеловать, но она, не допустив, пошла от него прочь. Государь, видя, что иначе разделаться с нею не можно, как сказать яснее, удержал и спросил ее: «А саардамского корабельщика и русского царя полюбила бы ты?»

    На сие улыбнувшись, весело вдруг сказала: «Это, Питер, дело другое. Ему сердца не откажу и любить буду». - «Так люби же во мне и того и другого, только не сказывай никому, буде впредь видеться со мною хочешь», - что она ему и обещала.

    Потом он дал ей пятьдесят червонцев и пошел с удовольствием домой. После сего, во все пребывание свое в Саардаме, когда надобно было, имел ее в своей квартире и при отъезде на приданое пожаловал ей триста талеров. Картина сего любовного приключения нарисована была масляными красками в Голландии, на которой представлен его величество с тою девкою весьма похожим. Сию картину привез государь с собою и в память поставил оную в Петергофском дворце, которую и поныне там видеть можно.

    Это были устные рассказы. В определении жанра имелись в виду прежде всего анекдоты о Петре Великом, получившие, видимо, довольно широкое распространение. Вышеприведенная новелла взята из книги «Достопамятные повествования и речи Петра Великого» А. К. Нартова, опубликованной в 1891 году. Андрей Константинович Нартов (1693-1756) учился в Навигационной школе, первом техническом учебном заведении в России, открытом в Москве в Сухаревской башне в 1701 году. Нартова как способного токаря царь Петр взял к себе в придворную токарню в Летнем саду, где он вырос в выдающегося механика и изобретателя, провел в Лондоне, в Париже несколько лет для завершения образования, но вскоре обнаружил превосходство русских токарей, то есть и царя в том числе.

    Очевидно, он был превосходным рассказчиком, его рассказы о Петре Великом мог слышать Ломоносов, а также Яков Штелин (1709-1785), который родился в Германии, закончил Лейпцигский университет и был приглашен в 1735 году в числе другиех европейских ученых в Россию, в Академию наук. Выполнял самые разнообразные обязанности, вплоть до устройства празднеств и торжеств в честь коронации Екатерины II. «Подлинные анекдоты о Петре Великом, собранные Яковом Штелиным» были впервые опубликованы на немецком языке в Лейпциге в 1785 году (переведены на русский в 1801 году) и на французском языке. Известны также «Анекдоты, касающиеся до государя императора Петра Великого, собранные Иваном Голиковым».

    Но самые выразительные анекдоты и, безусловно, самые достоверные по содержанию принадлежат А. К. Нартову, рассказы которого, к тому же, обработал его младший сын Андрей Андреевич Нартов, живший во времена Екатерины II. Именно из достопамятных повествований А. К. Нартова легко составить сборник новелл эпохи Возрождения в России, что есть исключительное явление не только по содержанию, но и по форме, по поэтике именно возрожденческой новеллы, выросшей из самой жизни. Это тем более удивительно, что вряд ли Нартовы - и отец, и сын - знали европейскую новеллу эпохи Возрождения. Но сходные условия в истории народов рождают одни и те же жанры мировой литературы, что характерно прежде всего для ренессансных эпох.

    Еще одна новелла Нартова, с участием Меншикова.

    * * *

    Царь Петр Алексеевич во младых летах, в 1698 году, будучи в Лондоне, познакомился чрез Меншикова, который неотлучно при нем в путешествии находился и в роскоши и в сладострастии утопал, с одною комедианткою, по прозванию Кросс, которую во время пребывания своего в Англии иногда для любовныя забавы имел, но никогда, однако ж, сердца своего никакой женщине в оковы не предавал, для того, чтоб чрез то не повредить успехам, которых монарх ожидал от упражнений, в пользу отечества своего воспринятых.

    Любовь его не была нежная и сильная страсть, но единственное только побуждение натуры. А как при отъезде своем с Меншиковым послал к сей комедиантке пятьсот гиней, то Кросс, будучи сим подарком недовольна, на скупость российского царя жаловалась и просила его, чтоб он государю о сем пересказал.

    Меншиков просьбу ея исполнил, донес его величеству, но в ответ получил следующую резолюцию: «Ты, Меншиков, думаешь, что и я такой же мот, как ты! За пятьсот гиней у меня служат старики с усердием и умом, а эта худо служила своим передом». На сие Меншиков отвечал: «Какова работа, такова и плата».

    Приведу новеллу с участием императрицы, из Золушки ставшей царицей.

    * * *

    Нечаянно случилось его величеству увидеть одну девушку приятного и красивого лица, нарвскую уроженку, лет двадцати, которая жила во дворце у надзирательницы царского белья и должность белошвейки отправляла. А как она при красоте одарена была умом, то государь, познакомясь с нею, нередко ее у себя имел.

    Сколь скрытно сие ни делалось, однако каким-то образом проведала о сем императрица. Сего ради, желая отличить от прочих сию фаворитку, вдруг взяла ее к себе вверх и определила ее своею камер-юнферою да и наряжала ее лучше прочих.

    Его величество о таком происшествии ничего не знал, ибо вскоре после такой перемены случилось ему зайти в комнаты своей супруги, где нечаянно и увидел свою знакомку. Такая незапная встреча удивила монарха и внутренно была неприятна. Он не смотрел на нее и оборотился прочь.

    Государыня, приметя сие, старалась его развеселить и с видом благоприятным доносила ему так: «Хотя эта девушка вашему величеству и незнакома и я не имела прежде времени ее вам представить, однако, находя ее для себя надобною, приняла в камер-юнферы. Я думаю, государь, вы ввбор мой милостиво примете и не похулите. Я около себя дурных держать не люблю, а она и хороша, и умна».

    Государю представление такое было совестно, ибо императрица сие с такою нежностию, ласкою и повиновением делала, что он не сказал на сие ни слова, улыбнувшись, вышел вон (понеже он такую тонкость вмиг понял) и после сию девушку никогда к себе не зывал, да и вскоре после того выдал ее за чиновного и богатого лифляндского дворянина, чтоб тем доказать супруге своей, что камер-юнфера ея не есть его такая любовница, к которой бы он горячо был привязан.